ФИЗИОГНОМИКА

Вполне естественно, что с древних времен при иссле­дованиях человеческого организма делались попытки определить и постичь выражение духовной сущности че­ловека. Лицо человека .в значительной мере отражает его внутренние качества — характер, психологический склад, страсти и настроения. Кто умеет читать это зер­кало, тот может хорошо узнать окружающих, которые таят в себе многое, что небезынтересно раскрыть.

Естественно, что древние, впервые решившись на фи­зиогномические опыты (определение внутренних качеств человека по его лицу), впали в ошибку, обусловленную характером их мышления: например, человек, лицо ко­торого каким-либо образом напоминало овцу, был для них «овцечеловеком», обладающим внутренними каче­ствами овцы; человек, сильно заросший волосами, спа­давшими наподобие гривы, был «львочеловеком». Ари­стотель составил свое учение о физиогномике по такому же принципу. Как ни мало обосновано было это учение, оно продержалось столетия, — ведь не было ничего более совершенного, чем можно было бы его заменить. Когда в конце XVI века Джамбаттиста делла Порта издал со­чинение о человеческой физиогномике, то в нем, соб­ственно, можно было обнаружить все того же Аристоте­ля. Впрочем, и ныне еще некоторые находят удовольствие в том, что стараются подметить у каждого человека черточки, делающие его похожим на то или иное живот­ное. Часто можно услышать: «она похожа на кошку», «она похожа на землеройку», «у него собачье (или ло­шадиное) лицо»... Тем не менее современные люди осте­регаются рассматривать соответствующие «звериные качества» как некий показатель внутренних свойств, что делали Аристотель, Порта и другие.

Овцечеловек

<<Овцечеловек>>. Примитивное мышление делало вывод, что внешнее сходство является признаком духовного родства.

Первые, кто многое прочитали на лицах, были ху­дожники и скульпторы. В свои творения они вкладывали нечто большее, чем красоту или уродство. Изображая лицо, они отображали удовольствие или муку — вспом­ним статую Лаокоона, который, преисполненный страданием, борется со змеей, душащей его и его детей. Вспом­ним о страсти и покое, о зле и добре, которое умели вы­ражать художники, изображая человека. В лице они ви­дели Душу, психическое начало. Лишь в XVIII веке ученые стали делать то же, но без кисти и резца, а с по­мощью своего орудия — сказанного и напечатанного слова. Лафатер и Лихтенберг, Энгель и Белл открыли страницы истории изучения человека. Эти люди создали физиогномику — учение о физиономии, о языке лица, содержащее как верные, так и неверные мысли.

Прежде всего следует назвать Лафатера, ибо он пер­вый сделал попытку издать научную физиогномику. Иоганн Каспар Лафатер, родившийся в 1741 г. в Цюрихе в семье врача, был одной из наиболее примечательных личностей периода «бури и натиска», истинный предста­витель своего времени, преисполненный духом беспо­койства.

Первым его сочинением, которое он опубликовал в возрасте 21 года, был памфлет на наместника области Гребеля, навлекший на автора ненависть как этого чело­века, так и всей цюрихской аристократии. Во время поездки в Северную Германию, предпринятой в 1763 г. с целью получить религиозное образование, Лафатер познакомился с выдающимися людьми: Геллертом, Клопштоком, Мендельсоном и другими. Это была эпоха рас­цвета великой германской классической литературы. Вскоре и Лафатер выступил как поэт «и критик. Кроме того, он оказался красноречивым проповедником. Но прославился Лафатер своим сочинением «Физиогномиче­ские фрагменты», первый том которого, (вышедший в свет в 1775 г., сразу же произвел огромное впечатление, хотя и не все отнеслись к нему доброжелательно. Гете в то время принадлежал к числу друзей и даже соавторов этой книги. Разногласия между ним и Лафатером воз­никли позднее.

Вот что писал Лафатер.

«Все лица людей, все создания и существа различа­ются не только по своему классу, полу, виду, но и по своей индивидуальности. Каждая деталь отличается от детали того же вида. Весьма известное, но наиболее важное, решающее для нашей работы положение может быть сформулировано следующим образом: ни одна роза не повторяет полностью другую розу, ни одно яйцо — другое яйцо, угорь — другого угря, лев — дру­гого льва, орел — другого орла, человек — другого чело­века. Если остановиться на человеке, то первым, надеж­нейшим и нерушимейшим краеугольным камнем физио­гномики является следующее обстоятельство: при всей аналогии и однородности форм бесчисленного множества человеческих существ нельзя найти даже двух, которые, будучи поставлены рядом, при сравнении не обнаружи­ли бы заметных различий.

Столь же неопровержимой истиной является и то, что точно так же, как невозможно найти два совершенно подобных лица, невозможно найти и два совершенно сходных характера.

Достаточно знать лишь это положение, чтобы при­нять его за истину, не нуждающуюся ни в каких даль­нейших доказательствах: внешние различия лица и фи­гуры должны находиться в известном соотношении, в естественной аналопии с внутренними различиями ра­зума и сердца. Разве общепризнанное внутреннее разли­чие характеров у всех людей не может быть причиной столь же общепризнанного различия всех человеческих лиц и фигур? Разве дух не влияет изнутри на тело, а те­ло извне не влияет на дух? Если гнев напрягает мышцы, то можно ли надутые мышцы и злобный характер не рассматривать как следствие и причину?

Далее: сочетания быстрых молниеобразных движений глаз и проницательного ума с находчивой шуткой встре­чаются у человека сотни .раз: разве можно не усматри­вать в этом связи? Разве случайностью, а не влиянием природы, не непосредственным взаимным воздействием является то обстоятельство, что именно в момент про­явления проницаемости ума, наибольшею остроумия весьма заметно изменяется блеск, движение или положе­ние глаз? Разве случайно открытый, веселый и привет­ливый взгляд и открытое, веселое и приветливое сердце встречаются одновременно у тысячи людей без того, что бы эти признаки не были связаны.

Во всем природа действует мудро и целенаправлен­но, повсюду причина и следствие соответствуют друг другу, повсюду нет ничего надежнее, как это беспрерыв­ное соотношение причины и следствия; возможно ли, что­бы в своем прекраснейшем благороднейшем творении природа действовала произвольно, без всякого порядка и закона? Разве здесь, в облике человека — отражении божества, лучшем из всех его известных нам творений — не должно быть следствия и причины, соотношения меж­ду внешним и внутренним, между видимым и невидимым, между причиной и следствием?».

От Лафатера оттолкнул Гете и других его недоста­точно научный подход к физиогномике. Лафатер не толь­ко описывал, но одновременно и выносил суждения, которых нельзя было принять. Он говорил о веселом лбе вместо того, чтобы описать, как выглядит такого рода лоб. Однако это, безусловно, был человек талант­ливый, обладавший способностью многое прочитать на лице человека, даже видя его только на портрете, и уме­ло подобрать нужные слова для характеристики. Это было искусство интуиции, догадки. Несомненно, он умел обнаруживать в чертах окружающих его людей более, чем другие. Это был особый талант, тем не менее не удовлетворявший его: он хотел видеть подтверждение закономерностей, обнаруженных им, по собственному убеждению, при наблюдении черт человеческого лица. Из своего субъективного дарования он хотел вывести объективные законы, в чем ему не .могли последовать другие, сохранявшие критический взгляд на вещи.

В одном из своих разговоров с Эккерманом, уже мно­го времени спустя после смерти Лафатера, Гете дал ему безусловно правильную оценку: «Лафатер был очень добрый человек, но подвержен огромным заблуждениям; вполне строгая «истина не вдохновляла его, он обманы­вал себя и других. Поэтому-то между мною и им дело дошло до полного разрыва. Последний раз я видел его в Цюрихе, причем он меня не заметил. Переодетый, я шел по аллее и, увидев, что он идет мне навстречу, свернул в сторону, так что он прошел, не узнав меня. Своей походкой он напоминал журавля, почему у меня на блоксберге он и появляется в виде журавля» («Фауст»).

Эккерман спросил Гете, тяготел ли Лафатер к при­роде, как это можно заключить на основании его «Физи­огномики», на что Гете ответил: «Отнюдь нет, его инте­ресовало лишь нравственное, религиозное. То, что в „Фи­зиогномике” говорится о черепе животных, исходит от меня».

Не переоценивая заслуг Лафатера, следует все же признать, что он стоит у истоков учения о физиогноми­ке, которое доказывает взаимосвязь между движениями души, т. е. преходящим, и характером, т. е. постоянным фактором, формой тела, а именно лица. Лафатер был первым, исследовавшим эти взаимосвязи и положив­шим начало новой науке.

Но путь этот был продолжен. В известной мере здесь есть заслуга и Чарлза Белла, но больше всего Дарвина, который написал сочинение о выражении душевных дви­жений человека и животных после многих лет изучения этой области. Он рассылал вопросники по всем странам, чтобы установить, что язык лица есть прирожденное качество человека: все люди смеются, когда им весело, и по их виду можно узнать, когда они рассержены. И везде маленькие дети, изумляясь чему-нибудь широко раскрывают не только глаза, но и рты. Движения тела, отражающие внутреннее состояние человека (жесты), различны, — это обусловливается воспитанием и окру­жением: что является обычным в одном месте, осуж­дается в другом.

Похожие материалы:

Строение тела и характер

Изучение мозга

Иван Петрович Павлов

Анатомия в древние времена


   
© Медицинские науки. Перепечатка материалов сайта без действующей обратной ссылки запрещена!